Образ царя Давида в жизни и творчестве К.Р. К.В. Андреев

Идея работы навеяна впечатлениями от посещений личных апартаментов К.Р. (великого князя Константина Константиновича Романова) в Мраморном дворце, в частности тем фактом, что в центре одной из стен Готической гостиной помещена вырезанная из дерева фигура царя Давида с начертанными на ней строками из стихотворения К.Р. „Псалмопевец Давид“, в которых отражена творческая позиция самого поэта.

Цель исследования – проследить влияние библейского псалмопевца на личность и творчество К. Р. Это влияние рассматривается в нескольких аспектах: 1) место и значение фигуры царя Давида в интерьере Готической гостиной; 2) связь образа царя Давида (как персонажа и одного из авторов Священного Писания и как героя стихотворения К.Р. „Псалмопевец Давид“) с творческим кредо К.Р., которое исследуется на материале стихотворений, посвящённых задачам поэзии; 3) место стихотворения „Псалмопевец Давид“ в структуре цикла „Библейские песни“ и значение цикла для последующего творчества К.Р.; 4)влияние поэтики псалмов Давида на религиозно –философскую лирику К.Р.; 5) роль упоминаний о царе Давиде в драме „Царь Иудейский“ – наиболее зрелом и самобытном из произведений К.Р. (См. схему структуры работы)

Литература. Почти все исследователи отмечают программный характер стихотворения „Псалмопевец Давид“ в творчестве К.Р., отражение в нём творческих позиций автора. В статьях искусствоведа В. Е. Андреева, посвящённых личным апартаментам К..Р. в Мраморном дворце, указывается на связь между фигурой царя Давида в Готической гостиной и стихотворением „Псалмопевец Давид“. В других аспектах библейский персонаж в литературе не упоминается. Большую ценность для данного исследования представляет книга В. В. Петроченкова „Драма Страстей Христовых“, так как в ней прослеживается духовная и творческая эволюция К.Р. на его „пути“ к драме „Царь Иудейский“, хотя и в этом исследовании образ царя Давида не рассматривается, кроме традиционного упоминания о стихотворении.
Методика.

Традиционные методы: изучение исследовательской литературы (литературоведение и музееведение), дневников и переписки К. Р. с его творческими единомышленниками и посетителями Готической гостиной; сравнительный анализ произведений К.Р., связанных с темой исследования.

Особые методы, связанные со спецификой темы: 1) сравнительный анализ поэтики псалмов и религиозно – философской лирики К. Р.; 2) изучение текстов – „посредников“, т. е. богослужебных текстов, цитируемых в лирике и драме К. Р., и поиск первоисточников цитирования в псалмах Давида; 3) синтез результатов исследования и „проекция“ их на духовную биографию К. Р. для выявления высшей – духовной — связи между царём-псалмопевцем Давидом – и великим князем К. К. Романовым – поэтом К.Р.

На северной стене Готической гостиной Мраморного дворца, принадлежавшего великому князю Константину Константиновичу, расположена скульптура псалмопевца Давида, выполненная из дерева. В руках Давида – свиток, на котором начертаны строки из одноимённого стихотворения К.Р.:

Их человек создать не мог,
Не от себя пою я:
Те песни мне внушает Бог,
Не петь их не могу я. [11,65]

Фигура Давида не случайно занимает одно из центральных мест в интерьере гостиной. В образе библейского царя, псалмопевца, соединились размышления К.Р. о смысле жизни, назначении поэта, месте поэта в мироздании, его философские и религиозные убеждения. Давид – царь. Для К. Р. это знаменательно, потому что сам, будучи особой царской крови, он воспринимает принадлежность к правящей династии как наивысшую ответственность перед Богом за всё, что происходит в стране, а не как привилегию. Именно отсюда и исходит трепетное отношение великого князя к службе и долгу. К тому же царская кровь – жёсткий ограничитель в выборе жизненного пути: так, когда 24 – летний юноша признался отцу, что хочет заниматься поэзией, то получил безжалостный ответ: „Mon fils – mort plus tot que poete“ („Мой сын — лучше мёртвый, чем поэт“).[13,42] Тогда и была проведена чёткая граница: великий князь Константин Константинович Романов – генерал от инфантерии, генерал – инспектор военно-учебных заведений, президент Императорской Академии Наук – и К. Р. – поэт

С другой стороны, Давид – псалмопевец, поэт; его стихи – это молитвы, созданные поэтическим талантом, дарованным Богом, Богу же и отдаваемым.

И К. Р. тоже, по его собственному признанию, смотрит на свой поэтический дар „как на талант, с помощью которого“ он „обязан приобрести другие таланты“[17,45]. Слово „талант“ употребляется здесь в том же значении, что и в евангельской притче о талантах. Такое отношение к своему поэтическому дарованию и определило представление К.Р. о задачах поэта и поэзии (см. гл. 2)

Итак, псалмопевец Давид – царь, поэт, ветхозаветный праведник, запечатлевший в псалмах своё живое религиозное чувство,— это и есть фигура мировой истории, наиболее близкая великому князю Константину Константиновичу Романову, что и подчёркнуто особым местом, отведённом ей в личных апартаментах.

В своём стихотворении „Псалмопевец Давид“ К.Р. воспевает чудодейственную силу поэзии:

Но лишь души твоей больной
Святая песнь коснётся, -
Мгновенно скорбь от песни той
Слезами изольётся.[11,65]

Эти строчки можно соотнести с пушкинскими:

Но лишь божественный глагол
До слуха чуткого коснётся,
Душа поэта встрепенётся,
Как пробудившийся орёл.[19,359]

Но в пушкинском стихотворении „Поэт“ сила поэзии пробуждает душу поэта, поднимает её над обыденностью и преображает обыкновенного человека в творца, а в „Псалмопевце Давиде“ речь идёт об освобождении от тяжести скорбящей души через соприкосновение с поэзией высшей духовности – псалмами, которыми Давид надеется образумить Саула. И главная мысль стихотворения „Псалмопевец Давид“, выражающая представления К.Р. о назначении поэта и поэзии, тоже роднит его с Пушкиным, на этот раз со знаменитым „Пророком“, где Пушкин говорит о божественном происхождении поэзии:

Эти строки, несомненно, перекликаются со словами „Те песни мне внушает Бог“, то есть К.Р. продолжает пушкинские размышления о даре и о природе этого дара; так же, как и его предшественник, он приходит к мысли, что дар дан свыше и что талант нужно „не закопать в землю“ и не использовать для собственной корысти, и вернуть безвозмездно Создателю то, что Он ниспослал даром („даром получили – даром и отдавайте“ (Мф. 10, 8))

Можно предположить по письмам и дневникам, что для тех, кто собирался в Готической гостиной, то есть для единомышленников К.Р., одним из важнейших был вопрос о назначении поэта и месте поэзии в мироздании. Так, К.Р. в стихотворении, посвящённом пятидесятилетию писательской деятельности А. Н. Майкова, не только восхваляет знаменитого поэта, которого справедливо считает своим учителем, но и вновь ставит вопрос о высшем назначении поэзии:

А. Н. Майков повторяет пушкинскую мысль, о том, что в „чистой“ поэзии есть нечто самоценное, к чему не применим критерий пользы. К.Р. и поэты-единомышленники говорят о поэзии как о даре, а о жизненном пути поэта – как о служении тому, кто дал этот дар, то есть Богу.Но главный завет, который оставил людям Христос,— это любовь, и именно поэт должен нести идею любви людям:

Эти строчки, как представляется, К.Р. создает, сознательно полемизируя с Некрасовым (стихотворение „Блажен незлобивый поэт…“, посвящённое памяти Н. В. Гоголя). Об этом свидетельствует и совпадение размера (4-стопный ямб с чередованием мужских и женских ритмических окончаний), и в особенности строчка „свою божественную лиру“ – в противовес обеим некрасовским: „с своей карающею лирой“, „с своей миролюбивой лирой“. У Некрасова осуждается поэт, угождающий вкусам толпы и иронично называемый „миролюбивым“, и восхваляется обличитель людских пороков („карающий“). Но и то, и другое, по мысли К.Р., не выходит за рамки земного, где всё прах и тлен; его же императив взывает к высшему, „божественному“ и бессмертному, вне которого нет ни истины, ни добродетели („К добру и правде их мани…“).

Так последовательно проводится в стихах К.Р. о назначении поэта мысль стихотворения „Псалмопевец Давид“:

Цикл К. Р. „Библейские песни“ состоит из семи стихотворений, так или иначе связанных со Священным Писанием. Однако последовательность сюжетов стихотворений не соответствует хронологии библейского повествования (например, у К.Р. сначала идёт сюжет из Первой книги Царств, а потом из Книги Бытия). Но и даты создания стихотворений также не соответствуют порядку следования произведений в цикле, следовательно, можно предположить, что последовательность стихотворений связана именно с концепцией цикла. И тогда становится ясно, что первые два стихотворения („Псалмопевец Давид“ и „Царь Саул“) занимают особое место в структуре цикла.

В стихотворении „Псалмопевец Давид“, которое открывает цикл, предстаёт уже известный нам ветхозаветный пророк, который поёт царю Саулу, и его песнь (то есть молитва) „врачует“ печаль грешника Саула. Давид уверен, что „лишь души…больной“ царя „Святая песнь коснётся“, как мгновенно последует реакция, то есть раскаяние, а за ним и облегчение. Таким образом, способ борьбы с грехом в этом стихотворении – обращение к Богу и получение от Него помощи через песнопения псалмопевца.

И вот за этими двумя лирическими стихотворениями следует два эпических – это „Легенда про Мёртвое море“ и „Сфинкс“. Стихотворение „Легенда про Мёртвое море“ основывается на ветхозаветном сюжете о порочных городах Содоме и Гоморре, на месте которых, по преданию, после их уничтожения появилось Мёртвое море, настолько солёное, что там не могло жить ничто живое. Стихотворный размер – пятистопный дактиль, близкий к гекзаметру,— и отсутствие рифмы создаёт впечатление какого-то древнего сказания о наказании за грехи.А стихотворение „Сфинкс“ уже несёт в себе идею Нового Завета (рождение Христа – Искупителя грехов), когда люди не истребляются карой Божьей за свои пороки, а появляется Тот, Кто искупит людские грехи. И поэтика стихотворения „работает“ на эту идею: в нём появляется рифма, а там, где речь идёт об искуплении грехов, перекрёстная рифма сменяется парной, что подчёркивает основную мысль стихотворения, и таким образом в последних двух строфах показан этот переход на более высокий в духовном смысле уровень, т. к. в последних строфах соприкасаются не только язычество и христианство, но и „ветхий“ мир с „новым“.

Следующее же стихотворение звучит от лица Господа („… Дух говорит церквам“ — цитируется Откровение) о том, что, кто Ему „дверь отопрёт“, то есть „К себе призовёт“, с тем Он и будет „вечерять“. И это стихотворение написано трёхстопным амфибрахием, то есть традиционным размером для лирического стихотворения, каковым оно и является. А второе стихотворение с сюжетом из Апокалипсиса „Я новое небо и новою землю увидел…“ -тем же амфибрахием, но уже пятистопным, и здесь изображены наиболее высокие по своему значению события Откровения – уготовление Господом „Нового города“ (Небесного Иер�