«Ризы кожаны» и «брачные одежды»: о «маленьком человеке»

Писатель акцентировал при этом в качестве некоторой отправной точки сторону переживания человеком собственной умаленности в мире, бросающейся ему в глаза прежде всего внешне, в социальной несправедливости, формирующей из него «маленького человека». Причем герой «Бедных людей» оказывается читателем пушкинской истории о «маленьком человеке» из «Станционного смотрителя», соотносит себя с ним и даже солидаризируется в определенном смысле. А Пушкин, в свою очередь, соотносит эту историю с помощью ряда деталей, как известно, с притчей о блудном сыне, задавая тем самым масштаб контекста восприятия сюжета.

Сам Достоевский помещает свое художественное слово в тот же библейский смысловой контекст. Роман «Бедные люди» начинается темой райского блаженства: «Бесценная моя Варвара Алексеевна! Вчера я был счастлив, чрезмерно счастлив, донельзя счастлив! <…> Что это какое утро сегодня хорошее, маточка! У нас растворили окошко; солнышко светит, птички чирикают, воздух дышит весенними ароматами, и вся природа оживляется <…> Я даже и помечтал сегодня довольно приятно, и все об вас были мечтания мои, Варенька. Сравнил я вас с птичкой небесной, на утеху людям и для украшения природы созданной. Тут же подумал я, Варенька, что и мы, люди, живущие в заботе и треволнении, должны тоже завидовать беззаботному и невинному счастью небесных птиц <…> то есть я все такие сравнения отдаленные делал» (1;13 – 14). И в ответе Вареньки Доброселовой Девушкину звучит та же тема. Упрекая его за «легкомысленные» траты на подарки, «парочку горшков с бальзаминчиком и гераньку», Варенька в то же время восхищается: «Где это вы достали такую хорошенькую гераньку? Я ее посредине окна поставила, на самом видном месте <…> у нас теперь словно рай в комнате». И далее она продолжает: «И право, я сейчас же по письму угадала, что у вас что-нибудь да не так – и рай, и весна, и благоухания летают, и птички чирикают <…> Сегодня я тоже весело встала. Мне было так хорошо <…> Целое утро мне было так легко на душе, я так была весела!» (1; 18).

Прошедший, вчерашний день и утро сливаются в «отдаленных сравнениях» в блаженное «утро» бытия мира и человека, что подчеркнуто и в именах героев: Макар – «блаженный, счастливый», Девушкин – т. е. невинный, девственный; Доброселова – добрые селения, подобные той «гераньке», что превратила ее комнату в «рай». Это становится еще более ощутимо по мере утраты «райского» состояния: «Уж потом только как осмотрелся, так все стало по-прежнему – и серенько и темненько. Значит, это мне все сдуру так показалось» (1; 19). Оно начинает как бы отдаляться в сознании Девушкина в прошлое: «на старой квартире моей все было не в пример лучше; попривольнее было, маточка <…> воспоминания-то обо всем моем прежнем на меня тоску нагоняют» (1; 20). Вынужденный переехать на новую квартиру и тоскующий по старой Макар Девушкин соотнесен с изгнанным из рая и тоскующим по нему Адамом. Подобно ему и Вареньку, у которой «теперь опять все черные мысли <…> все сердце изныло», «увлекает <…> безотчетно» вглубь прошлого. «Детство мое было самым счастливым временем моей жизни. Началось оно не здесь, но далеко отсюда <…> я бы так была счастлива, если б пришлось хоть всю жизнь не выезжать из деревни и жить на одном месте <…> Ах, какое золотое было детство мое!» (1; 27, 84). И также повторяя ситуацию Макара Девушкина, Варенька «еще дитею принуждена была оставить родные места».

Намеченное движение — отдаление как бы уводит за горизонт. “Вот, маточка, видите ли,— жалуется Вареньке Макар Алексеевич,— дело пошло: все на Макара Алексеевича; они только и умели сделать, что в пословицу ввели Макара Алексеевича в целом ведомстве нашем. Да мало того, что из меня пословицу и чуть ли не бранное слово сделали,— до сапогов, до мундира, до волос, до фигуры моей добрались: все не по них, все переделать нужно! И ведь это все с незапамятных времен каждый божий день повторяется” (1; 47). Любопытен тот факт, что оставление героем старого места жительства и переезд на новую квартиру — деталь, свойственная раннему творчеству Достоевского в целом. Оставляет старую квартиру Голядкин в “Двойнике” (1; 121); совершается переезд и в “Господине Прохарчине” (1;240 – 241); переменяет квартиру Ордынов в повести “Хозяйка” (1; 264).

Макар Девушкин именует свою новую квартиру Ноевым ковчегом, но в примечательном смысле: “Порядку не спрашивайте — Ноев ковчег”(1; 16). Как известно, в ковчеге, построенном Ноем по Божию повелению, был спасен от вод потопа “начаток” нового человечества и вообще “всей твари” для возобновления жизни на земле после потопа. Ноев ковчег стал образом Церкви, и его атрибутом является как раз порядок (можно вспомнить и пушкинский Ноев ковчег, символ той вершины, где дольнее пространство соединяется с горним). В сознании же Девушкина он сближается с Содомом: “как в таком содоме семейные люди уживаются” (1; 23), т. е. со своей противоположностью. Апокалипсис Содомом и Египтом в духовном смысле называет город, где зверь, исходящий из бездны, убьет свидетелей Христовых и где был распят Сам Спаситель (Откр.11, 8).

К тому же смысловому ряду примыкает апокалиптический Вавилон. Такова же функция употребления эпитета “Новый ковчег” в последующих произведениях Достоевского. Например, в “Униженных и оскорбленных” Ноевым ковчегом назван дом, в котором жил старик Смит (3; 177; кстати, этот роман также начинается с поиска героем новой квартиры, которою стала квартира умершего старика Смита). В “Селе Степанчикове” “дом дяди стал похож на Ноев ковчег” (3;6), готовый мгновенно, одним толчком стать «содомом» (3; 142). В «содом» превращается в «Скверном анекдоте» свадьба Пселдонимова (5; 15 — 16). “Содом» образуется в «Крокодиле» вокруг проглоченного Ивана Матвеича (5; 194, 207). “Содом» — и в сборище разватников «Бобка», и в доме «смешного человека» (25; 106).

Т.е. имеется в виду не просто “капитальный дом”, где “все двери да двери, точно нумера” (1; 16), но подоплека антицеркви, невозможности братства в подобном “общежительном” сосуществовании. А у Достоевского дом, в котором поселяется герой — не просто место жительства: всегда присутствует скрытое соотнесение с неким учреждением братства. В “Господине Прохарчине” открыто иронически об образовавшемся “заведении на более широкую ногу” говорится, что “все до единого из новых жильцов Устиньи Федоровны жили между собою словно братья родные” (1; 241). Ордынов в повести “Хозяйка” догадывается, что забрался в злодейский притон (ср. в “Слабом сердце”: “Мы будем втроем как один человек!” (2; 28) и в Деяниях св. апостолов: “У множества же уверовавших было одно сердце и одна душа…” — Деян.4, 32). Акцентуация данного смыслового ряда в ранних произведениях Достоевского действительно позволяет говорить о проекции притчевой ситуации ухода �