Консервативный музей может быть современнее всего остального
11 мая откроется 58-я Венецианская биеннале, самая престижная выставка в мире современного искусства. В этом году российский павильон будет отдан не влиятельному куратору, не именитому художнику, а целому музею: «куратором» павильона выступит Государственный Эрмитаж. В общественном сознании Эрмитаж сегодня – это его директор Михаил Пиотровский, человек, к которому обращаются далеко не только по вопросам искусства. Накануне дебюта Эрмитажа на биеннале «Ъ» поговорил с Михаилом Пиотровским о том, трудно ли быть защитником культуры как таковой, о музее как храме, монастыре и аттракционе, а также об азарте и консерватизме.
– Вы стали директором Эрмитажа в 1992 году. Я начала писать об Эрмитаже в 1993-м. За прошедшие годы мы с Вами встречались десятки раз по самым, казалось, актуальным поводам. И вот сегодня мы видим, что все эти темы по-прежнему актуальны.
– Возвращается абсолютно всё, и в этом трагедия. Все проблемы вернулись, и их надо снова решать. Денег нет – это как бы вечная проблема. Но вот сегодня деньги как раз есть, а при этом стройки стоят замороженные. Свободы нет – а тогда была свобода. Реституция – президент Франции запустил это по новому кругу. И главная угроза – угроза приватизации, с которой мы 25 лет сражаемся. Ну и бюрократия…
– Но ведь казалось, что по вопросу реституции западный мир и мы, как его часть, пришли к какому-то консенсусу?
– Нет, не было его.
Когда мы начинали говорить про реституцию, это был локальный разговор – Германия требует остатки того, что было взято. Уже тогда я предупреждал: это ящик Пандоры, бумеранг может вернуться.
А потом началось. Вылезли все эти вещи – в парижских коллекциях, в американских, австрийских, невозвращённые, холокостовские... Потом подключились с претензиями Греция, Турция, Египет. Сегодня президент Макрон готовится вернуть африканское искусство. В общем, полное безумие. А это принципиальный вопрос, вопрос о переделе музейных коллекций. Реституция является частным случаем, потому что главный вопрос – что такое музей? Это организм, из которого ничего нельзя изъять, или это склад, из которого можно вынуть и отдать Германии, можно вынуть и отдать Русской Православной Церкви, можно по чьему-то велению передать вещи из одного музея в другой. Все вместе – это большая мировая проблема: что такое музей, музей как порождение европейской цивилизации.
– Но ведь в разных странах совершенно разные законы по поводу музейных фондов.
– Это тот случай, когда в законах нет ничего хорошего. Законы могут служить дополнительным средством регулирования отношений, а не основой для отношений. Смотрите, есть закон UNIDROIT 1995 года, который никто не принимает всерьёз, есть разные соглашения, есть Гаагская конвенция 1954-го, которая тоже никакого отношения к этому не имеет. Сейчас все эти законы вообще, видимо, надо менять. Но главное, что стоит понять, – сохраняем мы европейскую цивилизацию и музеи или начинаем обсуждать что, кому и как передавать. Потому что ситуация разворачивается по нисходящей: Греция требует у Британии вернуть мраморы Парфенона. А локальные музеи в Греции требуют вернуть им вещи, которые находятся в археологическом музее в Афинах… Теперь уже без государственных гарантий никто никуда выставку не повезёт.
– Это лавина?
– Да, только тронешь и покатится. Церковь – только её кусочек. Есть, например, места, которые хотят, чтобы к ним ездили туристы. Отдайте вещи в этот город и в тот город... У нас всегда останется Эрмитаж, который мы никому не отдадим. Но представьте себе судьбу других музеев.
– Вы считаете, что это должно решаться сначала на международном уровне или тут важнее российские законы и правила?
– Я думаю, здесь мы не должны реальность подгонять под закон. Когда-то нам казалось, что вопросы оскорблений, святотатства и тому подобные можно решить законом. Описать и всё. Юристы нам тогда сказали: только имейте в виду, что закон – это палка, которая будет вас бить, и не думайте, что он может всё решить. Так часто и получается. Недаром лозунг юридического форума, который мы ежегодно принимаем в Эрмитаже, – «право как искусство».
Право – это не примитивная арифметика. В нашем случае оно должно исходить из нужд искусства. Взгляните на Евразийский союз и его таможенные правила. Согласно им мы должны, перевозя выставку, оформлять произведения искусства как товар. Раз товар – значит, мы должны заложить депозит в цену товара. Ох-ах! Мы даже не верили, что это возможно: раньше были нормальные правила, подразумевавшие, что выставки из этого исключаются. Теперь нет. Понадобились усилия всех и вся и принятие правительственного решения.
Дальше, у нас в Государственной думе обсуждаются замечательные поправки к закону 44-ФЗ, и там важные пункты про музей, про страхование и транспортировку. Если это не принять, то у нас вообще прекратятся все выставки из-за рубежа. Потому что по тем же таможенным правилам Евразийского союза все должны быть равными, без исключений. Но исключения необходимы. Ну нельзя, чтобы транспортный тендер выигрывала фирма, приезжающая перевозить выставку с грузовиками, из которых пахнет рыбой. Во всём мире музеи доверяют транспортировку и страхование всего нескольким компаниям.
Поправку надо принять, но по правилам Евразийского союза её принять нельзя. Хотя в российской практике полно всяких списков, военных и других, где некоторые вопросы решаются без конкурса. Что теперь? Теперь мы будем тупо идти в правительство, писать, воевать. Сделаем как-нибудь, потому что это может привести к катастрофе.
– Но ведь придётся каждый раз идти и пробивать. Вы не можете один пробить все несуразицы в российском законодательстве, связанном с культурными институциями.
– Надо построить схему, при которой культурные институции будут определять, что делать. Театры должны сами решать, объединяться им или нет. Музеи должны сами решать, с кем им работать. Исправлять закон с помощью правительственных решений не лучший способ. Законы принимаются из каких-то других соображений, из желания навести порядок. Так появляются эти понятия – «товар», «услуга» – как универсальные термины. Но для нас-то это другое.
– Сейчас обсуждается проект закона о культуре. Как он Вам?
– О культуре надо говорить отдельно: у неё есть свои потребности, свои права. И законы должны создаваться для того, чтобы обеспечивать культуру, а не для того, чтобы обеспечивать верховенство закона в сфере культуры. Я всё время говорю про министерства, что они созданы, чтобы нас обеспечивать, а не мы их. Но это можно говорить и про закон в целом.
Закон должен обеспечивать процветание, развитие культуры как конкурентное преимущество нации, а не ставить её в рамки производителя услуг. Обсуждаемый закон в общем неплохой. Но никто не верит: сейчас плохо, а будет принят закон – станет ещё хуже. Все наши новые законы вредны для культуры, они против культуры. Предыдущие были хорошие, романтические, а потом пошли новые законы, которые должны всё упорядочить. Если всё упорядочить, культура выпадает.
– Пресловутый федеральный 44-й закон активно муссировался в связи с «театральным делом». Много и справедливо говорили, что на самом деле под этот закон можно посадить любого человека, который что-либо делает. У музеев было так же? Какие самые болевые точки связаны у Вас с этим законом?
– Страхование. Всё остальное понятно. Когда ты покупаешь оборудование, то не надо требовать никаких привилегий. Но страхование музейных предметов не может идти через открытый аукцион. Если мы объявляем, что тогда-то везём выставку в Казань и там столько-то золотых вещей, столько-то серебряных, общая цена такая-то, это просто наводка для грабителей. С транспортом то же самое. На этих аукционах выигрывают совершенно не те фирмы, которым мы можем доверять. Выигрывают, понятно, кто дешевле. Существуют целые схемы криминальные, как выигрывать все эти аукционы. А нам потом приходится разрывать контракты. Всё это можно обойти, но это требует больших усилий и времени.
На самом деле для страхования есть совсем другое решение – это государственные гарантии страхования, когда резервируются деньги и в случае страхового случая они выплачиваются. Нет никаких страховых сборов при этом. Это страховым компаниям не нравится. Но во всём мире так делают. Вот Третьяковская галерея – молодцы, они это практикуют (сделали выставку Мунка с государственными гарантиями страхования, но не с российскими, а с норвежскими). А у нас это совершенно непробиваемо. Я 25 лет об этом говорю.
– Шума в связи с идеей объединения Александринского и Волковского театров было много, но ведь ещё раньше пытались сочинить объединение щукинской и морозовской коллекций.
– С тех пор были и другие разговоры, значительно более серьёзные. Мол, раз мы не можем воссоединить коллекции Щукина и Морозова, то давайте соединим музеи и подчиним Эрмитажу московский ГМИИ, создадим общую дирекцию. Ну как Дирекцию императорских театров… И всё это не ради художественного смысла, а ради какой-то оптимизации. Почему бы нам всё тогда вообще не объединить? Я считаю, что все вещи такого рода должны решать сами музеи, театры, библиотеки. Это должно быть нашим правом. Как нашим правом должна быть неприкосновенность коллекций. Коллекция не должна менять своего места, кроме тех случаев, когда её плохо хранят, либо если музеи договорились между собой.
– Что этому мешает сейчас?
– Всё время появляются какие-то документы: вот нельзя передать, но есть документ, правительственный, о процедуре передачи в случае передачи в другие учреждения. Сейчас появился документ о процедуре передачи в случае передачи церкви, хотя нет закона, который обязывает передавать церкви движимое имущество. И он напоминает нам, что при желании можно передать куда-то всё. Это такая опасная идея – что никто не должен быть особенным, защищённым. Но это не так, кто-то должен быть особенным.
– Все годы, что Вы на посту директора Эрмитажа, Вы прежде всего защищаете свой музей. Защищаете как крепость, постоянно отбиваясь от наступлений.
– Ну мой образ – это музей как монастырь. У него высокие стены, у него свои правила внутри, он может защищаться, но вообще-то двери его открыты, и ярмарки тут рядом проходят, и людям он рад. Он защищается в том числе строгими правилами – с чужими в наш монастырь не ходят.
– Но мы же уже имели долгие годы музеи-храмы, где и двигаться-то страшно, и только в войлочных тапочках, шёпотом и говорить об искусстве с придыханием. Вроде многое сделано, чтобы уйти от этого?
– Я надеюсь, что пиетет к музею вернётся. Когда разрешаешь много двигаться, все начинают кричать и вопить. Мы ещё будем тосковать по временам, когда посетителей в музее было мало. Сейчас всё меряют количеством. Но уже начали говорить об избыточном туризме. Это общая проблема – я делал доклад в Ватикане «Как защитить Эрмитаж от туристов».
– Эрмитаж – надменный музей. В советское время