Ветка Палестины. Б.Н. Романов

В «Житии блаженного Владимира», которое ряд исследователей относит к XI веку, сказано о Крещении Руси: «Как второй Иерусалим на земле явился Киев, и второй Моисей явился Владимир»[3]. И потому так естественно звучат зачины народных песнопений:

Во славном ва городе Иерусалими…

Над рекою над Ерданом…

Или с такой историко-географической точностью:

В народной поэзии по-своему осмыслен путь к Святой земле, который может быть разным:

И в былине о том, как «Василий Буслаев молиться ездил», прочитывается не только осуждение паломничества без покаяния, но и то, как изживалось на этом пути язычество. Упрямая вера Буслаевича в «свой червленый вяз» (вязу поклонялись славяне-язычники) приводит его к погибели еще вернее, чем тяжкий грех разбоя.

Путь к находившейся посреди свету белого Святой земле издревле был путем прежде всего духовным, покаянным. В былине «Сорок калик» молодой богатырь Касьян Афанасьевич держит перед сотоварищами такую речь:

В этой покаянной, взыскующей высшей правды речи уже слышится проповеднический пафос русской литературы. И он не от морализирующего учительства, а от душевной муки — как устроить собственную жизнь по-Божески, как соблюсти себя в чистоте. И вот идет русский человек ко Гробу Господню, ища последней истины, становится очарованным странником, скитальцем, взыскующим Града. Он верит, «что все святое и великое находится на их святорусской земле: на ней стоит и святой град Иерусалим, в ней и святая София, сиречь, святая Святых…», как это замечал Ф. И. Буслаев, публикуя «Повесть града Иерусалима».

Подобное отношение к Святому граду как к собственному, родному, отзывается в державинской оде «На взятие Измаила»:

А из былины доносится призыв к чистоте душевной, к покаянному паломничеству, к отчаянному уже бегству от греха. И ближе к этому порыву Пушкин, сокрушающийся: «Напрасно я бегу к сионским высотам, // Грех алчный гонится за мною по пятам…»

Сто с лишним лет тому назад В. Н. Хитрово отмечал как само собой разумеющееся, что «с первым детским лепетом привыкли мы произносить священные имена: Иерусалима, Иордана, Назарета, Вифлеема и имена эти, в нашем детском воображении, сливаются как-то с родственными для нас именами: Киева, Москвы, Владимира и Новгорода»[6]. И не он один: С. И. Пономарев напоминал, что «наш Киев называется русским Иерусалимом», и спрашивал читающую публику: «Можно ли думать, что Россия привязалась к Палестине гораздо большими нитями, чем всякое другое государство?»[7]

О том же спрашивал себя и читателя И. А. Бунин: «Есть ли в мире другая земля, где бы сочеталось столько дорогих для человеческого сердца воспоминаний?»

Эти вопросы не были сугубо риторическими. Еще в Никоновской летописи есть сведения, что князь Владимир посылал для испытания веры послов в Иерусалим. А с XI века русские люди ходили в Святую землю, часто давали обеты такого паломничества. И хотя ходу туда было полтора года, столь многие отправлялись в долгое и непростое путешествие, что в XII веке у одного из пастырей вырывается: «… в Иерусалим не велю ити; сде велю доброму ему быти».

Уже в те времена появляются по-своему поэтические описания паломничеств в Святую землю. Как повсюдно они читались, говорят дошедшие до нас многочисленные списки (152!) самого первого из известных и самого выразительного — хождения Даниила, игумена одного из черниговских монастырей, совершенного в 1104–1107 годах.

Тот же В. Н. Хитрово пишет о том, какое огромное влияние «имеют на русский народ со времен еще св.Феодосия Печерского странники из Иерусалима. Расходясь по возвращении в Россию до отдаленнейших ее окраин, они желанные гости в любой крестьянской избе, где стар и млад заслушиваются их рассказов». В этих рассказах Святая Русь и Святая земля оказывались рядом, рождая трогательные апокрифы и духовные стихи.

Русское паломничество в Палестину никогда не прекращалось. Если в XII веке путь до Иерусалима грозил опасностями и занимал до полутора лет, то к середине XIX века туда можно было добраться менее чем за две недели. И многочисленные паломники делали духовную связь со Святой землей жизненно реальной, даже и обыденной[8]. Но вот описания путешествий к Святым местам XVIII века, например, «пешеходца» Василия Григоровича-Барского или лейтенанта Российского флота Сергея Плещеева уже такой популярности, как «хождения», не имели. И все же связь сугубо духовная, «книжная», со Святой землей всегда была значимой. Хотя бы потому, что не только книги Ветхого и Нового Заветов, вся святоотеческая литература, но и любая церковная служба неотделима от земли, явившей Христа.

Русская поэзия органично, а потому и как-то незаметно выросла из древнерусской книжности, в особенности церковной. Ее истоки прежде всего в православном молитвословии, гимнографии, в церковно-проповедническом слове и в гораздо меньшей степени — в песенном фольклоре. О церковном источнике своих виршей прямо говорит Справщик Савватий:

Эти строки Савватия были общим правилом. Похожие формулы встречаются не раз. Например, у Антония Подольского:

И понятно, что первые стихотворческие опыты на Руси, в которых появляется образ Святой земли, в отличие от «хождений», имевших древнюю и внятную жанровую традицию, возникают в связи с ветхозаветными и евангельскими мотивами. Хотя в «Послании князю Д. М. Пожарскому» Семен Шаховской говорит о Святой земле со знанием ее тогдашнего положения: