Ступень храма в поэзии И. А. Бунина. Е.Е. Ермакова
В настоящей статье мы рассмотрим, в какие “отношения” вступает лирический герой Бунина с храмом как зданием, какие смыслы заключены образе храма. Мы пойдем в нашем анализе от отдельного стихотворения, захватив разные периоды творчества Ивана Алексеевича Бунина.
Одно из первых, еще юношеских, стихотворений, посвященных образу храма, - “В костеле” (1889). Перед нами – два образа, два “смысловых поля” стихотворения, “стягивающих” вокруг себя все “детали”: храм рукотворный, костел и храм нерукотворный, природа. Смысловое ядро храма-костела образуют лексемы “старый” и “мертвый”, “центр” храма-природы – в лексемах “вечный” и “животворный”. Образы рукотворного храма-природы и нерукотворного храма-природы “разведены” через группу лексем, объединенных семантикой света/цвета. Костел представлен на фоне гаснущего дня, заката солнца. Соответствует этому и световая “атмосфера” внутри храма, где темнота соседствует со свечами: там сумрак, “престол чернеет, Озарен темно”, лик Христа “дымными огнями … озарен”, “мгла куренья”, “холод темноты”… Связь с внешним миром, всегда важная для лирического героя Бунина, осуществляется через “узкое окно”, едва пропускающее лучи заходящего солнца (“желтеет Узкое окно”). В образе храма-природы господствует “вечное” Светило. “Тревожен” и звуковой ряд, сопровождающий образ костела. При его описании задействованы два полярных “регистра” – “тишина” и “гром”, между которыми располагаются остальные звуки: “звон тяжелый” колокола, “гул дверей”, “напряженное молчанье”, “тихий треск свечей”, “тишина”, “гром органного хорала”, которому “вторит хор”, “скорбный стон” молящейся толпы… Откликом на молитвы оказывается раздающаяся извне “песня серафима”, “песнь небесных сил”, связующая храм-костел и храм-природу:
Тишина. И вот, незримо
Унося с земли,
Звонко песня серафима
Разлилась вдали.[1]
“Плавные” звуковые глаголы – “разлилась” песня, “льется” гимн – подчеркивают различие храма-здания и храма-природы.
Образ дома-храма стоит в центре стихотворения “Мистику” (1905). Первые 4 строфы – изображение дома-храма и природного мира вне его и 5-я строфа – некий итог, оборачивающий все стихотворение в иносказание.
Лирический герой стихотворения (первые 4 строфы) – ребенок, входящий в пространство дома-храма. Первое слово 1-й строфы – “холодный” – уже словно “отгораживает” лирического героя от внутреннего пространства. Зал напоминает лирическому герою алтарь через высоту окон, являющихся некой преградой для его “выхода”, связи с миром. С алтарем сближается зал и благодаря сумраку, его окутавшему, что отпугивает лирического героя-ребенка, вызывает страх. Если в зале-алтаре лишь “просвечивает” внешний мир, все дано в полутонах: он освещен луной, сумрак сквозит, то пространство вне дома-храма представлено по контрасту, через “чистые”, “ясные” цвета (белый). В итоге –
И страх исчез… Как часто, как напрасно
Детей пугает мгла! (С. 159)
Завершает “выход” в мир Универсума из дома-храма, “огражденного” тенями рам, высотой окон, страхом перед дверями, последняя строфа, переносящая нас в настоящее лирического героя:
Теперь давно мистического храма
Мне жалок темный бред:
Когда идешь над бездной – надо прямо
Смотреть в лазурь и свет. (С. 160)
Обращает на себя внимание сочетание “мистический храм”, заглавие стихотворения – “Мистику”. Все стихотворение воспринимается как реплика в диалоге-споре с этим “мистиком”. В контексте отношений Бунина это мог быть “собирательный” образ символистов, а также имя Блока. Храм – один из частых образов в лирике Блока. Стихотворение “Мистику” обнаруживает при сопоставлении текстовые связи с блоковским “Вхожу я в темные храмы…”. “Темный бред” – это обвинения в неясности языка, в “запутанности” образов, которые предъявлял Бунин своим современникам, в частности, Блоку. Таким образом, стихотворение “Мистику” – это стихотворение о Языке, о Слове, одна из реплик Бунина в споре с символизмом.
Язык играет существенную роль в стихотворении “Айя-София” (1903-1906). Перед нами храм Айя-София ночной (вечерний) и утренний, что закреплено в строфическом построении стихотворения. В 1-2 строфах – храм ночью (вечером). Ночной храм показан во время экстатического чтения шейхом Корана. Само это действо отчуждает – толпу, лежащую в смирении и страхе, лирического героя, для которого язык молитвы непонятен, храм от человека маленького на фоне “купола необъятного”, окутанного “угрюмым мраком”. Совсем другой предстает Айя-София утренняя: противопоставление задано уже в синтаксической конструкции (противительной), начинающей 3-ю строфу. В храме нет шейха и “толпы”, в нем господствует солнце, свет, голуби. Осуществляется связь внутреннего пространства храма с внешним миром - через знак выхода окна – с небесами и воздухом. В стихотворении “Айя-София” воплощено “мусульманское сознание”, культура Ислама, требующая “безоговорочного смирения перед силой и законами общего внеличного мирового начала”, вместе с тем исламский Восток – это и “естественное слияние с природой” [2], гармоничное соединение храма и мира, что и привлекало Бунина.
Часто рядом с образом храма находится образ солнца или луны как части нерукотворного Универсума. “В костеле” – “солнца вечный свет” и костел на фоне “гаснущего дня”. “Мистику” - в пространстве дома – сумрак, вне его – “луна чиста, светла”. “Айя-София” – храм ночью, освещенный свечами, и храм утром, озаренный солнцем - “И солнце ярко купол озаряло…”. Образ солнца в стихотворениях, посвященных храму, актуализирует такие смыслы: неидеальное/идеальное; смертное/бессмертное; страх/мужество; тьма/свет, непонятность/ясность; замкнутость/простор; разъединенность/соединение. Солнце как идеальный образ, светлый, яркий, бессмертный – запечатлено и в храме Баальбек, привлекавшем внимание Бунина не раз. В прозе это – очерк “Храм Солнца” (1909) из цикла “Тень Птицы”, в поэзии – стихотворения “Каин” (1906-1907), “Храм Солнца” (Баальбек, 6.V.07). Примечательно, что очерк В Баальбеке для героя-путешественника в лирическом очерке “Храм Солнца” - со-единение далекого прошлого и настоящего, Эдема, Рая, “глубины веков”, “первобытного”, “допотопного” и “конца мира”. Баальбек – символ чаемого единства, тот духовный locus, где господствует закон смешения и равноправия разных народов, культур, религий в противовес разъединению, дроблению, неединству. В нем – преодоление времени, “глубина веков” и “конец мира”, пространства, когда мы находим в одном храме воплощение духа религий разных стран, формы, если понимать под формой совмещение разных служений в одном культе, разных богов в одном Боге. Еще до появления в прозе образ солнечного храма возникает в поэтическом творчестве Ивана Алексеевича Бунина. В стихотворении “Каин” Бунин использует, как обозначено в эпиграфе, сирийские предания, повествующие о том, что “Баальбек воздвиг в безумии Каин”. В эпиграфе сделан акцент на неканоническое понимание образа Каина, на “оправдании” этого библейского персонажа. Каин воздвигает “храм бессмертных племен – Баальбек” ради преодоления смерти, но не для земли, ибо “земля пребывает вовек”, а для рода человеческого. Личная выгода, какой был движим Каин в библейском предании, сменяется выгодой общечеловеческой. Ради этого Каин уходит из Рая (“из Рая он дерзко шагнул”). Натура Каина рисуется в сти