«Великий московитский мудрец» и его арабские почитатели

«Великий московитский мудрец» – это Лев Толстой. Один из арабских литераторов писал: «Герои романов Толстого настолько близки по духу нам, людям Востока, что их от нас отличают только имена». Неужели и в самом деле так?

Что знал Толстой об арабах и как относился к ним? Почему арабы необычайно высоко ценили – и ценят – Толстого?


Весной 1904 года приехавший в Ясную Поляну английский искусствовед Сидней Кокрелл вручил Льву Николаевичу Толстому привезённое им письмо от главного муфтия Египта Мухаммеда Абдо (1849—1905). Абдо играл заметную роль в политической жизни арабов в последней трети XIX — начале ХХ века, был блестящим оратором и публицистом, возглавлял в арабском мире так называемое модернистское течение, направленное на обновление ислама. Судя по ответу Толстого (письмо от Абдо не сохранилось), главный муфтий Египта рассказал в письме в Россию о религиозных и этических основах возглавляемого им движения и просил у всемирно известного писателя поддержки своим авторитетом. 

Лев Толстой ответил на это послание большим письмом, в котором изложил сущность своих философских и социальных воззрений. Его порадовало общение с просвещённым деятелем арабского мира, разделявшим, как ему казалось, те же нравственные идеалы, что и он сам. Вместе с тем, отвечая на какие-то утверждения корреспондента, вызвавшие несогласие Толстого, он откровенно высказал свои опасения о подмене религиозными реформаторами старых заблуждений и суеверий новыми. "Я думаю, — писал он, — что чем более религии преисполняются догматов, предписаний, чудес, суеверий, тем более они разъединяют людей и даже порождают недружелюбие…" 

Толстой просил Мухаммеда Абдо написать о весьма интересовавшем его бабидском движении среди арабов, требовавшем равенства всех людей, защиты их прав, отмены законов, основанных на Коране и шариате. 

Ответного письма из Египта не поступило. Вместо него Толстой вскоре получил известие от своего друга Сиднея Кокрелла, что главный муфтий Египта скоропостижно скончался. 

В октябре того же 1904 года в обширной почте в Ясную Поляну оказалось письмо от девушки из небольшого городка Захле. Она писала на русском языке (стиль и орфография автора сохранены): 

"Захле, 10 октября 1904 года

Многоуважаемый Лев Николаевич!
Вам покажется очень странным этот незнакомый почерк, но сию минуту познакомлю Вас с ним.
Я родом арабка из Сирии, из города Дамаска, по имени Рамза Ававини. Окончила курс в Московском филаретовском Епархиальном училище и теперь вернулась обратно на родину, где устроила своё местожительство со своей матерью в деревне Захле вблизи от города Дамаска.
Жители этой деревни славятся своим хорошим образованием и числятся до 2700 человек. Все они в восторге и восхищении от Вас и по слухам только издали жаждут видеть Вас хоть одну минуту.
Несколько раз приходили ко мне с просьбой написать Вам, но я не осмеливалась на это решиться. Наконец они умолили меня обратиться к Вам с одной лишь просьбой — выслать им только Ваш неоценимый портрет, за который они будут от души благодарны. Часто в арабских газетах встречали они его, но в ужасно испорченном виде.
Поэтому, многоуважаемый Лев Николаевич, простите меня за смелость к Вам обращения и не откажите в ничтожной для Вас посылке Вашего дорогого для нас портрета для вмещения его в хороших и любящих Вас домах, а также в нуждающихся газетах и журналах…
Ещё раз прошу великодушного снисхождения и меньшего внимания на скверный неумелый почерк.
Всего наилучшего в жизни.

Ваша покорная слуга
Рамза Ававини". 

Лев Толстой был в это время загружен сверх всякой меры. Отвечал ежедневно на десятки писем из многих стран мира, не успевая удовлетворять всех своих корреспондентов. И всё же он не оставил письма арабской девушки без ответа: 11 февраля 1905 года перечитал его и, отобрав один из своих фотографических портретов, с автографом отправил своей корреспондентке. В письме, вложенном в тот же пакет, он писал: 

"Очень сожалею, милостивая государыня, что по рассеянности не исполнил до сих пор вашего и ваших учениц лестного для меня желания. Посылаю портрет, какой у меня есть, и прошу извинить за то, что не сделал этого прежде.

1905, 11 февр.
Лев Толстой". 

О письме и портрете писателя, прибывших из далёкой России, узнали все жители арабского городка. Дамасские газеты воспроизвели портрет на своих страницах. А Рамза Ававини в двух взволнованных письмах горячо благодарила Толстого за доброту и отзывчивость. 

Толстой и Арабский Восток связаны множеством нитей. Писатель искренне и глубоко интересовался жизнью арабских народов — о его философии и этике арабам имамы рассказывали в своих проповедях в мечети...

Об интересе Толстого к культуре арабов, к литературе и фольклору и в России, и в арабских странах написаны научные исследования и популярные статьи. Немало сказал и написал об этом своём интересе и сам Лев Николаевич. 

Ещё в раннем детстве, вспоминал писатель, на него произвели большое впечатление сказки "Тысячи и одной ночи". Некоторые арабские сказки он слышал в комнате своей бабушки из уст слепого рассказчика Льва Степановича, который знал их большое множество. 

Впоследствии Толстой не раз читал этот замечательный сборник арабского фольклора и пересказывал его крестьянским ребятам. А в 60-х годах, составляя книги для детей, он издал в виде приложения к своему журналу "Ясная Поляна" две арабские сказки: "Али Баба и сорок разбойников" (под заголовком "Дуняша и сорок разбойников") и "Сказку о багдадском купце Али Коджии" (под заголовком "Неправедный суд").

В 70-х годах в толстовском "Азбуке" и в его "Книгах для чтения" были напечатаны сказка "Галчонок", переработанная из известной народной арабской сказки "Дервиш и воронёнок", сказки "Визирь Абдул", "Строгое наказание", "Два брата", "Царь и рубашка" и другие.

При обработке арабского фольклора для русских детей Толстой руководствовался теми же принципами, что и при обработке фольклора других народов, — он придавал иноземным сказкам русский колорит. Сохраняя нетронутыми их фабулы и мораль, он переносил их действие в русскую деревню, давал персонажам русские имена, заставлял героев говорить простым и ясным русским языком. Так, в сказке "Два брата", рассуждая о том, идти ли за счастьем по пути, начертанному на загадочном камне, старший брат, не верящий в возможность лёгкого счастья, говорит словами русских пословиц: "Искать большого счастья — малое потерять", "Не сули журавля в небе, а дай синицу в руку". На это более легкомысленный "меньшой" брат отвечает: "А я слыхал — волков бояться, в лес не ходить, да ещё: под лежачий камень вода не потечёт. По мне идти".

Под конец сказки, когда младший брат, погнавшийся за лёгким счастьем, остался ни с чем, старший брат говорит ему: "Вот и вышла моя правда; я всё время жил тихо и хорошо, а ты хошь