Сергей Степашин в интервью журналу «Историк»

Автор фото: Алексей Никольский, ТАСС

После отставки Евгения Примакова председателем Правительства России был назначен Сергей Степашин. В интервью «Историку» он рассказал о событиях тех дней.

О том, что над Примаковым сгущаются тучи, было понятно многим: импичмент стал всего лишь поводом для его отставки. Впрочем, о том, кто станет преемником Примакова на премьерском посту, догадаться было не так уж просто. Ельцин умел запутать не только политических оппонентов, но и тех, кто считал себя его сторонниками.

Это было коллегиальное решение

– Каким было Ваше отношение к идее вынесения импичмента президенту Ельцину?

– Проблем в стране было много, совершённых ошибок тоже, причём связанных с деятельностью не только Ельцина, но и правительства в целом. Особенно много их было совершено в начале 1990-х – я имею в виду, прежде всего, «дикую приватизацию». Но, несмотря на это, я, конечно, не был сторонником импичмента. Я помню, этот вопрос мы обсуждали с Геннадием Андреевичем Зюгановым, и я ему прямо сказал, что не поддерживаю эту идею. Причин было три. Во-первых, я знал, что импичмент как таковой просто не состоится. Даже если бы Дума проголосовала за отрешение Ельцина от должности, эту инициативу должен был ещё поддержать Совет Федерации, а там были совершенно другие настроения. Да и вообще, это достаточно длинная процедура.

– Нужен был ещё и положительный отзыв высших судов.

– Конечно. И понятно было, что всё это закончилось бы пшиком – никакой правовой перспективы эта идея не имеет. Это первое.

Второе: можно по-разному было относиться к сути выдвинутых против Ельцина обвинений, но по одному пункту я был категорически не согласен. Речь идёт о том, что Ельцин якобы развязал войну в Чечне. Я в конце 1994 года занимал пост директора Федеральной службы контрразведки (ФСК) и знал ситуацию, наверное, лучше всех из ныне живущих. Я помню, как Ельцин сомневался и по поводу военной кампании, и по поводу ввода войск в Чечню, и поэтому обвинять его лично в этой истории было бы, с моей точки зрения, неправильно, просто нечестно. Тем более, что решение о вводе войск в Чечню принималось не единолично Ельциным, а всеми членами Совета безопасности России, среди которых на тот момент были и Примаков как директор Службы внешней разведки, и Степашин как директор ФСК, и другие товарищи. Почему-то с них никто не спрашивал за «развязывание войны» в Чечне.

– Это решение было коллегиальным?

– Решение было коллегиальным. Мы голосовали. Мы все поднимали руку. Поэтому, если отвечать, то всем вместе, а не одному Ельцину. Это второе.

Ну и третье. В 1999 году я как министр внутренних дел понимал, что последствия импичмента могут быть необратимыми. Мы могли бы раскачать лодку хуже, чем в 1993 году: тяжелейшее экономическое положение, нестабильная политическая система и тут ещё отрешение президент от должности. И это при том, что уже в первой половине 1999-го было ясно, что год станет переломным в политической истории нашей страны; что Ельцин скоро уйдёт, ведь срок его конституционных полномочий истекал летом 2000-го. Что, собственно, и произошло. Так что какой смысл было затевать этот импичмент?

Кстати, когда меня назначали председателем правительства, депутаты меня спросили по поводу моего отношения к импичменту, и я им ответил примерно то же, что вы сейчас слышите от меня. И за меня всё равно проголосовали 307 человек – это конституционное большинство Государственной Думы. Так что, думаю, депутаты сами всё прекрасно понимали.

Нужно было знать Примакова

– Как Вы считаете, чего добивались коммунисты и все те, кто голосовал за импичмент?

– Думаю, мотивов было три. Первый – это, конечно, действительно недовольство ситуацией. Ситуация была тяжелейшая: невыплаты зарплат, трагическое состояние армии, падение промышленного производства, последствия приватизации и колоссальное расслоение население. Нищета, страшная нищета! Нам сейчас уже трудно представить, с чем столкнулись люди в 1990-е годы. Но это то, что называется, объективные причины.

Второе – это борьба за власть. А любая борьба за власть предусматривает разные методы и формы, в том числе и конституционные. В тот момент были политические силы, которые считали возможным через процедуру импичмента идти на выборы. А выборы в Госдуму, напомню, должны были состояться в конце того же 1999 года.

Ну и третий мотив – субъективный. Многие Бориса Николаевича недолюбливали, особенно в КПРФ. И, наверное, было за что…

– Надо отдать ему должное: он отвечал коммунистам тем же.

– Вы абсолютно правы: он отвечал тем же.

– Скажите, как Вы считаете, или, может быть, даже знаете, вели ли коммунисты переговоры с Примаковым?

– По поводу импичмента – точно нет. Сто процентов нет. С Евгением Максимовичем мы дружили, и очень близко. И мы с ним вместе обсуждали эти вопросы. Он был премьер-министром, я министром внутренних дел. Евгений Максимович открыто высказался против импичмента. Другое дело, что коммунисты рассматривали кандидатуру Примакова в качестве возможного президента. Это очевидно: он был очень популярным человеком. Но надо было знать Примакова. Он был слишком чистоплотный и порядочный политик, чтобы позволять себе кулуарные переговоры и интриги за спиной у того же Ельцина. К сожалению, Борис Николаевич этого так тогда и не понял. Ему-то шептали про Примакова Бог знает что.

Кстати, меня о позиции Примакова Ельцин тоже спрашивал. И я ему вот так же, как сейчас вам, ответил, что нет, Евгений Максимович категорически против этой затеи. Аргументы у него были примерно такими же, как и у меня.

Истерика Березовского

– Почему, как Вы считаете, Ельцин всё-таки снял Примакова?

– И тут причин несколько. Хотя, если честно, я всё-таки думаю, что не Борис Николаевич снимал Примакова. Это было коллективное решение. Как и в отношении меня, кстати, спустя три месяца. Коллективное решение людей, который в тот момент – скажем мягко – помогали Ельцину управлять страной.

Думаю, что первым мотивом для тех, кто подсказывал Ельцину по поводу Примакова, было то, что он якобы идёт «не тем курсом». Хотя каким курсом мы все шли тогда, одному Богу известно. Да и ему тоже, наверное, неизвестно. Но Ельцину нашёптывали, что Примаков-де задавит экономические реформы. Но какие это были «экономические реформы», мы-то с вами знаем.

Второе – и, я думаю, что это главное. На одном из заседаний правительства мы обсуждали вопрос амнистии, и тогдашний министр юстиции Павел Крашенинников назвал цифру – порядка 160 тысяч осуждённых по незначительным статьям вскоре выйдут на свободу по амнистии. Тут Евгений Максимович немного не сдержался: вот, говорит, 160 тысяч выпустим, чтобы освободить места для тех, кто замешан в экономических преступлениях, кто по сути разграбил нашу страну. Это был эмоциональный выплеск. И я помню, какая истерика была у Березовского и его тогдашних сотоварищей – тех, кто нажился в 1990-е годы. Конечно, они все побежали к Борису Николаевичу.

Ну и третья причина. Она в