Почётный член ИППО, директор Эрмитажа Михаил Пиотровский: «Отойти на два метра иногда нужно даже от Рембрандта»
Правильную дистанцию определяет культура
Первый итог ещё не закончившейся, но явно отодвинувшей нас друг от друга пандемии коронавируса – увеличившаяся социальная и психологическая дистанция. Ситуация требовала от нас здравого, рационального поведения и понимания, что расстояние важнее эмоциональной близости.
Михаил Пиотровский: Мы всё время – на эмоциональном уровне – объясняли, что музей не должен принимать людей сверх меры, потому что он просто лопнет от бесконечного их количества… А теперь это понятно объективно. В культуре, как и в жизни человека, важны границы, за которые нельзя переходить. Так что после этого опыта – ближе чем на 1,5 метра не подходить – нас, возможно, ждёт немного другой мир – разделённость, зарегулированность, больший расчёт вместо душевности. И период приспособления к более дистанцированному общению будет не прост. Но, может быть, тогда человек станет более ответственным. Ведь когда ты понимаешь, что ты сам по себе и тебе не то чтобы никто не поможет, но ты не можешь рассчитывать, что все тут же прибегут… Мы же знаем из жизни, что полицейский сейчас не прибегает по свистку, как когда-то милиционер. Многим грустно. Многие считают, что это не путь в сторону цивилизованности.
Но чувства же преодолевают дистанцию. И культура умеет жить с дистанцией.
Михаил Пиотровский: Культура спокойно может жить с дистанцией. И столь же спокойно её преодолевать. И, кстати, технические средства, о которых мы привыкли думать, что они губят нам жизнь и вымывают из нас всё человеческое, тут как раз позволяют культуре преодолевать дистанцию. Нам, конечно, нужно живое общение, но не слишком частое и тесное, чтобы ничего не обесценивалось. Если в Эрмитаже каждый день идти и смотреть Рембрандта, то кому-то это не приедается, но, в общем-то, многим может и приесться. И Рембрандт труднее начнёт восприниматься. Так что с дистанцией мы проходим какой-то важный эксперимент. Может быть, и хороший. Дальше всё будет понятнее, но уже сейчас можно размышлять о человеческих результатах происшедшего. И уже ясно, что будет больше не то чтобы порядка, но некого отдаления, которое, возможно, позволит нам больше уважать друг друга.
Кстати, великая картина ведь даёт человеку необходимую дистанцию от какой-то внутренней нервотрёпки, клубка спутанных чувств и мыслей.
Михаил Пиотровский: Да, даёт. Культура вообще определяет правильную дистанцию.
И, похоже, мы попадаем в какое-то новое время – с новыми ориентирами. Мир после пандемии разделяется. Сегодня многим кажется, что спокойнее жить отдельно. Важнее и нужнее становится «своё». Национальные интересы и право оказываются важнее международных. И иногда, действительно, важнее самому оборониться.
Намечается явный антиглобализм.
Михаил Пиотровский: Да, совершенно чёткий. Но если экономическую и политическую сферу или устройство здравоохранения лучше «заизолировать», то культуру всё-таки нет. Культурные мосты никак нельзя сжечь. Потому что это лучшее лекарство от вражды.
Люди не должны потерять друг друга, а континенты отдрейфовать на такое расстояние, чтобы уж потом не соединиться. Или соединиться для морского боя. Не знаю, как это сделать. Но знаю, что это надо делать.
Дистанция, нажитая нами опытным путём, должна получить культурное определение. Если мы сумеем это сделать, от многого вылечимся...
Конфликт с Геей
Чем мы всё-таки болели, если смотреть на пандемию не только с медицинской точки зрения?
Михаил Пиотровский: Недавно во время одной интересной дискуссии о пандемии в Саудовской Аравии меня заинтересовало выступление одной американской дамы, считающей, что пандемия рождена слишком высокой близостью человека и животного. Мы слишком приближаемся к животным, причём в грубой форме – охотимся, убиваем, режем, едим. Ну и, наконец, дошли до такой ступени, на которой всегда существующая возможность перескока чего-то – с животного на человека – многократно увеличилась. И все эти коронавирусы – до Koвида-19 были ведь и птичий, и свиной гриппы – как раз такой перескок, прыжок.
А в Европейском университете, где открываем новое направление «Геофилософия», мы недавно как раз специально обсуждали ситуации наших разборок с природой.
По большому счёту пандемия – результат противостояния природы нам. Мы её хищнически истребляем, относимся к ней потребительски. Тут уже не просто «не ждать милостей от природы», а постоянно что-то из неё извлекать. Природа для нас – основание для услуги. Мы рубим деревья, качаем полезные ископаемые, плугом губим почву и совершенно забываем, что природа – это мощный организм, с которым надо выстраивать взаимное общение. Не выстроив его, мы получим в ответ и глобальное потепление, и пандемию. Это всё нарушенное равновесие.
Мы живём в истории, которая тесно связана с темой природы. Люди тоже часть природы, и тоже достойны уважения. Всё, что нам даёт природа, – это дар, подарок, а не то, что мы захотели и взяли. И нам нужно понимать, что для сосуществования с нею и друг с другом нам нужно что-то дать. Жизнь вместе, если мы хотим, чтобы всё кончилось благополучно, – это всё равно какой-то обмен.
Точно так же, как уничтожаем леса и, добывая полезные ископаемые, нарушаем экологические системы, мы нарушаем и правильное взаимодействие наций. Хотя кто его знает, каким оно должно быть. Но мы его точно нарушаем.
Мы с вами говорили о дистанции между людьми, ну так с природой мы её тоже не выдерживаем. В нашем теперешнем мире всё оказалось тесным – человек и животное, неправильные отношения с природой, с культурой. И общества более-менее относительно равные, как европейские, оказываются слишком тесными. Большая скученность, закрепившиеся привычки беспрерывного общения. А всякие заразы, не только биологические, но и социальные (например, преступность), на самом деле распространяются – в скученной жизни.
Атланты держат небо. А мы поддерживаем друг друга. Помня, что культура – лучшее лекарство от вражды.
И так же, как происходит физиологический перескок от слишком близкого и активного соприкосновения человека с животными, так сегодня происходят и перескоки социально-психологические. Разве ближневосточная истерия, связанная с исламом и всем тем, чем мы привыкли возмущаться (ИГИЛ, «Братья-мусульмане» – эти организации запрещены в России. – Прим. ред.), не перескакивает в Европу и Америку.
И эта мировая война с памятниками на расовой почве тоже, между прочим, перескок. Нас всё это, кажется, меньше волновало, когда взрывали статуи Будды в Бамиане или вешали директора музея в Пальмире не за что другое, а за хранение культурных древностей. Но когда виноватыми оказываются Линкольн, Вашингтон, Кольбер, Вольтер, испанские священники и даже Сервантес, это уже сильнее задевает…
О войне с памятниками
Война со старыми историческими символами приобрела какой-то фантастический размах.
Михаил Пиотровский: Мне во взгляде на эту войну ближе всего отлично сформулированная мысль Эммануэля Макрона, недавно произнесённая им как раз в связи с нападением на памятники: «Республика не сотрёт из своей истории ни одного следа и ни одного имени».
Факт важнее символики?
Михаил Пиотровский: Да, факт важнее. Потому что история состоит из фактов. Имена людей, памятники им – это канва истории. А интерпретации, оценки (и людей, и памятников) – «всё остальное».
Почему дело доходит до нападения на Вольтера?
Михаил Пиотровский: Ну якобы он получал деньги от компании, возившей рабов, и корабль, занятый этими перевозками, был назван его именем. Бедный Вольтер, конечно, это всё не имеет никакого отношения к сути его присутствия в истории. Разве что его ухмылка всегда виновата. Недаром стоявшую в Эрмитаже скульптуру Гудона Екатерина отправила от себя куда подальше, а Николай I потом вообще выставил из дворца в публичную библиотеку.
Отодвигание памятников – это далёкое предвестие будущей войны с ними. Во Франции по столь же надуманным причинам неугодным оказывается Кольбер.
Но попытки поменять приоритеты и переписать историю были всегда.
Михаил Пиотровский: Да, но сейчас мы сталкиваемся с попытками переписать историю из-за оскорбления чувств.
Но история не принадлежит только недовольным ею нашим современникам. Она принадлежит всем. И живым, и умершим, и довольным, и недовольным. Вот поэтому надо защищать памятники. И Колумбу. И испанским священникам. И Сервантесу, вообще непонятно почему облитому грязью.
Перекручивание, переистолкование истории может закончиться плохо. Мы же помним это по своему родному отечественному опыту. Как в Москве уничтожали памятники Александру II… А вот в Петербурге был особый опыт. Памятник Николаю I на Исаакиевской площади, уж что только не вспомнив его герою (и «победу» над декабристами, и чумной бунт, и старую шутку «дурак догоняет умного», имея в виду стоящего впереди Петра), пальцем никто не тронул, хотя шли разговоры про «уничтожить». И памятник Александру III, пропутешествовав с площади в разные дворы Русского музея, остался. Это очень петербургская история.
Памятники нужно сохранять обязательно. Даже если некоторые из них уже не могут стоять на главных площадях, как, например, Дзержинский, он должен стоять в Музеоне (кстати, прекрасное московское изобретение, являющее памятник в музейной функции). Музею, спасая и сохраняя память, часто приходится вынимать её из контекста.
Мы, кстати, предназначили для скульптур и городских сооружений, которые (иногда обоснованно) начинают не нравиться людям, фондохранилище Эрмитажа в Старой Деревне. И уже были готовы принять туда Башню мира с Сенной площади, всем надоевшую и мешавшую.
История и истерия
Афроамериканцы восстают против запечатлённых в памятниках символов, кажущихся им теперь неверными и расово унизительными. Но борьба с колониализмом и колониалистами была последней ценностно объединяющей весь мир историей.
Михаил Пиотровский: Антиколониальный пафос в своё время был всем нам очень полезен. Но колоний-то уже давно нет.
И смешно судить за них бедного Вольтера, Де Голля или этих столетия стоявших американских южных генералов? Покушение на них – пандемический перескок истерии. В котором всё начинает перетолковываться через истерию.
И сказывается знаменитый (категория Ницше) ресентимент. Озлобленность и раздражение, вызванные разочарованием, неудачей. Вот этим живут борцы с памятниками. Именно на ресентименте основан теперешний постколониальный синдром, когда нас всех застав