Интервью Сергея Степашина информационному агентству ТАСС, подготовленное в рамках спецпроекта «Свидетели перестройки»
Сергей Степашин в разные годы работал в аппарате правительства, возглавлял Минюст, ФСБ и МВД и руководил правительством. Во время путча 1991 года поддержал Бориса Ельцина и после возглавил государственную комиссию по расследованию деятельности КГБ и ГКЧП, которую называли «комиссией Степашина».
Журналист ТАСС Иван Сурвилло поговорил с Сергеем Вадимовичем о параде суверенитетов, закрытии КПСС, несправедливости, совести, злобе по отношению к власти, бессмысленной закрытости страны и о том, почему голосование за суверенитет России было ошибкой.
Почти 20 лет служил во внутренних войсках МВД и не раз бывал в горячих точках (занимался обеспечением правопорядка в Баку, Фергане, Нагорном Карабахе и Сухуми). В 1990 году начал политическую карьеру, став народным депутатом РСФСР. На I Съезде народных депутатов был избран в Верховный Совет и возглавил комитет по вопросам обороны и безопасности.
Во время путча 1991 года поддержал российского лидера Бориса Ельцина. А после возглавил государственную комиссию по расследованию деятельности КГБ и ГКЧП, которую называли «комиссией Степашина».
В 1994 году занял должность директора ФСБ. Через год, после теракта в Будённовске, был отправлен в отставку. В разные годы работал в аппарате правительства, возглавлял Минюст и МВД. В 1999-м сменил Евгения Примакова на должности премьер-министра. Руководил правительством 82 дня. Его преемником стал Владимир Путин. С 2000 по 2013 год возглавлял Счётную палату. Сегодня занимает должность председателя наблюдательного совета Фонда содействия реформированию ЖКХ. Входит в состав Совета по внешней и оборонной политике. Награждён орденами «За заслуги перед Отечеством» II, III и IV степени.
Мы не могли накормить страну
— Сергей Вадимович, мне 22 года, я никогда не жил в Советском Союзе. Можете его охарактеризовать одним предложением?
— Одним предложением — в своё время это была сверхдержава, великая страна, которая постоянно могла соревноваться, в том числе с Соединёнными Штатами Америки. Это страна, где я родился, это — моя Родина. Это та страна, которую ты любишь, ну теперь уже — любил. Готов был её защищать. Это и есть Родина.
— Гордость за страну сохранялась на протяжении всей жизни в СССР?
— Середина — конец 80-х — вопрос был уже не о гордости, а о том, что страна находится в тяжелейшем положении. Я же прошёл горячие точки, везде на глазах смерть, убийство людей. Какая там гордость. А потом, когда карточки ещё ввели в Ленинграде в 88-м году, было не до гордости, поверьте.
Стыд, стыд, стыд. Когда ты с талончиками стоишь в очереди, когда огромный дефицит... Конечно, стыд. У нас карточки в Ленинграде отменили в 47-м году при Сталине, а ввели в 88-м при Горбачёве.
— Какое вообще было самое яркое воспоминание о Советском Союзе?
— Положительное — полёт Гагарина.
Я тогда учился в школе, когда учительница объявила, что человек в космосе. Все вышли на улицу, занятия отменили. 3 или 4 млн ленинградцев вышли — ни милиция, никто никому не мешал. Это было народное единство.
Телевизор был только у одного из наших ребят, и мы все к нему побежали смотреть, как встречали Гагарина. Как сейчас помню эту картинку — как шёл Гагарин, как докладывал тогда первому руководителю страны. Молодой, красивый, яркий...
— Когда первую смерть увидели...
— Передёрнуло просто, что называется. Одно дело, когда ты это видел в кино. Хотя я был офицером старшим, уже подполковник тогда, но смерти не приходилось видеть. А когда ты уже воочию видишь... Тем более это не на войне, а просто людей убивали, семьями вырезали. Сначала была такая оторопь, потом злоба. По отношению к той власти, которая смогла это допустить. Особенно когда по телевизору тебе рассказывают совсем другие истории.
После ГКЧП уже пошёл «парад суверенитетов». На Беловежской Пуще был просто финиш, где можно было поторговаться на неких условиях, но уже понятно было, что это не был Союз. Пошла в разгул Украина, затем все остальные республики. До этого Армения и Грузия. Мало кто помнит, но прибалтийские республики в 91-м году уже практически не были в составе Советского Союза. Мы почувствовали, что такое развал Союза. Это, наверное, сравнимо с февралём 17-го года — очень похоже.
— Что вас резануло сильнее всего во время распада?
— Когда включил телевизор и увидел, как спускается флаг Советского Союза. Я тогда уже был начальником управления [Агентства федеральной безопасности РСФСР (бывший КГБ РСФСР) по Санкт-Петербургу и Ленинградской области] на Литейном, 4, был на службе. Резануло, потому что я присягу принимал. Я, кстати, другой присяги не принимал.
Плюс с детства помню поднятие флага, когда выигрывали наши хоккеисты и даже футболисты на первенстве Европы в 60-м году. Это резануло больше всего. Уже начинаешь психологически и внутренне понимать, что случилось что-то тяжёлое и непоправимое. Так оно и получилось.
Самая главная беда — что мы почти 25 млн наших граждан оставили вне своей страны, в бывших союзных республиках. Хотя тогда думалось, что устаканится, что называется. Будет экономическое пространство единое, единый банк, единый рубль, единые вооружённые силы... Что-то типа Швейцарской Конфедерации или земель в Германии. Там очень самостоятельные земли, в Германии, — как и штаты в США, кстати.
Я думаю, что те, кто осмысливал идею Беловежских соглашений, может быть, об этом и думали. Не знаю...
Бомба была заложена в 17-м году после Октябрьской революции, когда было дано право наций на самоопределение и начали создавать союзные республики, причём в основном по этническому признаку. Ленину нужно было победить царское самодержавие и империю. Это Сталин потом империю создал. Хотя Сталин никогда не был сторонником права наций на самоопределение, он выступал за культурно-национальную автономию.
Понятно было, когда пошёл «парад суверенитетов» ещё в Советском Союзе, когда это вылилось в кровавые события.
Второе, конечно, — экономическая ситуация. Плановая экономика не выдержала испытания. Она хороша в каких-то больших, стратегических аспектах, но когда распределяли, сколько муки, сигарет, и расчёсок, и гуталина давать той или иной республике... Мы не могли накормить страну. Я уже не говорю про карточки.
Я уже говорил про карточки — кстати, такая ситуация была и в Москве. Я был тогда народным депутатом, жил в гостинице «Россия» — там тараканы, клопы, полудохлые сосиски, которые есть было нельзя. Ужас какой-то. Сейчас никто не поверит, наверное.
Вымотали нашу промышленность очень сильно. Рейган сыграл свою роль — была так называемая СОИ, «Космические войны», мы включили программу антиСОИ, и, конечно, огромная нагрузка была на бюджет. Плюс война в Афганистане сожрала несколько сот миллиардов рублей, которые могли пойти в экономику и промышленность.
И по нефти ударили, резко упала цена. Мы это позже переживали, правда, и в России, но без такого коллапса, а тогда бюджет был свёрстан в основном за счёт нефтяных доходов. Нас американцы и саудиты наказали за это очень жестоко.
Передовой отряд партии — КГБ — оказался за бортом. КПСС закрылась за один день. За один день! Партия, в которой было 28 млн человек, в том числе и ваш покорный слуга. Евгений Вадимович Савостьянов [генеральный директор департамента мэра города Москвы], который потом возглавил московское управление КГБ, пришёл, [управляющему делами ЦК КПСС Николаю] Кручине сказал «сдай ключи»,