Святые места в центре восточного вопроса: церковно-политический фактор как одна из причин Крымской войны
Отечественная (прежде всего - советская) и зарубежная историографии традиционно оценивали разногласия Франции и России относительно прав католического и православного духовенства в Святой Земле как повод к войне, использованный президентом Франции принцем Луи Наполеоном (с 1852 г. - императором Наполеоном III) и российским императором Николаем I для реализации своих внешнеполитических планов.
Племяннику знаменитого Наполеона Бонапарта необходимо было первоначально - укрепить свое положение внутри страны, заручившись поддержкой влиятельного католического клира, а затем - провести победоносную войну, которая бы не только упрочила династию и покрыла блеском новую империю, но и усилила положение Франции на международной арене, внеся существенные коррективы в существовавшую "венскую систему". Николаю I, в свою очередь, хотелось расширить и укрепить свои позиции на Балканах и Ближнем Востоке. Подробно рассматривая политические и экономические причины Крымской войны, исследователи, как правило, лишь вскользь затрагивали вызвавший ее религиозный вопрос, считая его надуманным и искусственным. Наиболее резкие оценки принадлежат Е. В. Тарле, который назвал дело о святынях Палестины "фантастической по своей нелепости" "мнимо-религиозной борьбой двух императоров из-за каких-то предметов евангельской археологии"/1/. В. Н. Виноградов, не сбрасывая совсем со счетов церковно-религиозного фактора, также подчеркивал, что спор о святых местах "даже многим современникам представлялся архаичным"/2/. Из всех историков Крымской войны (включая Н. Ф. Дубровина/3/ и М. И. Богдановича/4/) лишь А. М. Зайончковский рассмотрел интересующий нас вопрос сравнительно подробно и объективно, посвятив ему отдельную главу своего исследования. Назвав спор о святых местах "прологом к великой исторической драме", ученый подчеркнул его значение: за этим спором "во всей своей сложности вставал Восточный вопрос, который, по выражению одного дипломата, в сущности являлся вопросом между Западной Европой и Россией"/5/. В последние годы к исследуемой теме в рамках изучения взаимоотношений Российской империи с Православным Востоком обращались Н. Н. Лисовой/6/ и М. И. Якушев/7/.
В задачу настоящей статьи входит рассмотрение сущности и развития спора о святых местах, его места в контексте Восточного вопроса, а также значения последнего в геополитических интересах России накануне Крымской войны.
Основными источниками по теме являются документы Архива внешней политики Российской империи (АВП РИ): годовые отчеты министерства иностранных дел (ф. 137. Отчеты МИД России), доклады государственного канцлера графа К. В. Нессельроде императору Николаю I (ф. 133. Канцелярия министра иностранных дел), материалы, касающиеся посольства князя А. С. Меншикова в Константинополь (ф. 133. Канцелярия МИД), переписка российских дипломатов (ф. 180. Посольство в Константинополе; ф. 161/1. Политические донесения по Ближнему и Среднему Востоку (СПб. ГА, V-A 2) и др.). Значительная часть этих документов в начале XX в. была опубликована на языке оригинала (французском) протоиереем Александром Поповым в двухтомнике "Вопрос о святых местах Иерусалима в русской дипломатической переписке XIX в."/8/, а также А. М. Зайончковским в первом томе приложений к его работе/9/.
Исторически сложилось так, что в течение нескольких столетий ближневосточное направление занимало важное место в российской внешней политике и было тесно связано с религиозными вопросами. Академик Ф. И. Успенский писал, что Восточный вопрос - это "историческая тема, имеющая свое начало в падении Византийской империи и в утверждении турок-османов в Константинополе". История Восточного вопроса, по мнению ученого, для России совпадает с "историей развития национального самосознания"/10/. После падения Византии в Московской Руси, как известно, возникла и в дальнейшем получила свое развитие знаменитая концепция "Москва - третий Рим". Являясь единственным в мире православным царством, Россия осознавала себя и воспринималась Восточными Патриархатами как преемник Византийской империи и как защитник и гарант прав Православия на Востоке. С конца XVII в. в российской ближневосточной политике тесно переплетаются церковные и политические вопросы. Начиная с Бахчисарайского договора (1681 г.), во всех последующих договорах России и Турции неизменно присутствуют статьи о праве свободного, беспошлинного хождения наших паломников в Иерусалим и святые места. А в Кучук-Кайнарджийском мирном договоре (1774 г.), помимо беспрепятственного паломничества россиян по святым местам, оговаривается право защиты Россией своих единоверцев, находившихся под властью Османской империи.
И хотя договор допускал не прямое покровительство России, а ее опосредованное, через Порту, воздействие ("министры Российского императорского двора" получили право делать в пользу Христианской церкви "представления", которые Турция обещала "принимать в уважение, яко чинимые доверенною особою соседственной и искренно дружественной державы"/11/), тем не менее, он являлся крупной победой российской дипломатии и на длительный период определил линию Петербурга в Восточном вопросе. Данная (7-я) статья Кучук-Кайнарджийского договора имела немалое значение и для многомиллионного православного населения Османской империи, практически лишенного гражданских и политических прав в стране, жившей по законам корана и шариата. Освободительное движение молдаван, валахов, сербов, болгар, черногорцев и греков, неизменно надеявшихся на помощь России, как известно, пользовалось в XIX в. глубокими симпатиями русской общественности и правящего Петербурга. Опираясь на Кучук-Кайнарджийский договор, условия которого подтверждались и в последующих трактатах с Турцией, Россия в немалой степени способствовала возрождению греческой и сербской государственности, а также укреплению автономии Молдавии и Валахии.
Что касается разногласий между католическим и православным духовенством Палестины насчет контроля за святыми местами, то они существовали издавна, время от времени периодически обостряясь. Права и привилегии обеих соперничавших между собой конфессий закреплялись султанскими фирманами (указами). В этом чуждом для мусульманской Турции вопросе султаны часто действовали непоследовательно и противоречиво, тем самым запутывая и еще больше обостряя ситуацию. При этом если католики опирались на поддержку Австрии, а затем Франции, то православные в качестве своего защитника традиционно рассматривали Россию. Для исследуемой темы небезынтересно вспомнить, что еще в 1691 г., после передачи очередным султанским фирманом католикам целого ряда святых мест, традиционно принадлежавших православным, Иерусалимский Патриарх Досифей обращался к Петру I за помощью, предлагая при этом не больше не меньше, как "взять Иерусалим": "Пришел в Адрианополь посол французский, принес от короля своего грамоту насчет святых мест; случился тогда там и хан крымский. Подарили французы визирю 70000 золотых червонцев, а хану 10000 и настаивали, что турки должны отдать святые места французам, потому что москали приходили воевать Крым...
Народ турецкий кричит в испуге, что москали были смирны, а теперь из-за Иерусалима войну начнут... Теперь время удобное: возьмите прежде Украину, потом требуйте Молдавии и Валахии, также Иерусалим возьмите и тогда заключайте мир"/12/. И если в конце XVII в. трактовка Патриархом нарушения Турцией прав Православной Восточной Церкви в качестве недружественного акта по отношению к России выглядит некоторым преувеличением, то в середине XIX в. в подобной ситуации уже не только в Константинополе и Петербурге, но и в Западной Европе не сомневались в том, что дело касается России напрямую. В силу упомянутых выше русско-турецких соглашений и обещаний, данных христианам, Россия к тому времени оказалась связанной системой обязательств, от соблюдения которых зависели ее влияние и вес в этом важном регионе. Французский посол при Баварском дворе Тувенель писал в 1851 г.: "Я знаю Восток, и я могу вас уверить, что Россия не уступит. Для нее это вопрос жизни и смерти" /13/. А бывший министр иностранных дел Англии лорд Мэмсбери отмечал, что скорее царь отрешится от своего "деспотического принципа" и заведет у себя "русскую палату общин", чем уступит "хоть что-нибудь по вопросу о святых местах"/14/. Однако не буду забегать вперед.
Необходимо отметить, что в конце 1830-х гг. начался спад российского влияния в Турции и соответственно рост влияния западных держав - Франции и особенно Англии - на экономику и политику этой страны. Как отмечал В. Н. Виноградов, "англо-турецкий торговый договор 1838 г. открыл эпоху подчинения Османской империи западному капиталу"/15/. Не ограничиваясь экономическими рычагами влияния, европейские державы стали проявлять повышенное внимание к Палестине, маскируя политические интересы религиозными. В 1839 г. Англия учредила в Иерусалиме вице-консульство, а в 1841 г. совместно с Пруссией назначила туда англиканского епископа. В 1841 г. Франция также учредила в Иерусалиме свое консульство. А в 1847 г. в Святой Град прибыл Латинский Патриарх Иерусалимский Иосиф Валерга. В течение нескольких веков (едва ли не со времени окончания крестовых походов) обладатель данного титула обитал в Риме, считая свое звание почетным и ни к чему не обязывающим. Виноградов иронично отмечает, что "не без труда папа Пий IX выдворил очередного носителя этого громкого сана к его пастве"/16/. Однако по отношению к конкретному человеку, получившему в 1847 г. назначение на Иерусалимскую патриаршую кафедру, ирония исследователя выглядит не слишком уместной. Дело в том, что Иосиф Валерга был знаменитым католическим миссионером. Владел латинским, греческим, арабским, еврейским, турецким и курдским языками. За 25 лет его патриаршества в Иерусалиме (где он оказался, как говорят в таких случаях, "на своем месте") влияние Рима в Святой Земле чрезвычайно усилилось, было открыто несколько католических школ и семинарий, тысячи православных арабов были обращены в католичество. Поэтому не удивительно, что вскоре после приезда этого человека в Иерусалим спор о святых местах вступил в новую фазу.
Чтобы противостоять в дипломатическом соперничестве западным державам, а также поддержать Православную Восточную Церковь в условиях усилившейся инославной пропаганды, 11 февраля 1847 г. /17/ император Николай I резолюцией на Всеподданнейшем докладе канцлера К. В. Нессельроде создал Русскую Духовную Миссию в Иерусалиме (далее - РДМ), первым начальником которой стал архимандрит Порфирий (Успенский). Опасаясь обвинений со стороны Турции и европейских держав в усилении политического влияния и вмешательстве во внутренние дела Османской империи, а также предвидя противодействие греческой иерархии, боявшейся подрыва своего влияния и лишения доходов, получаемых от русских и других славянских паломников, российское правительство действовало в данном вопросе крайне осторожно. Учреждению Миссии предшествовала длительная/18/, засекреченная командировка архимандрита Порфирия в Святую Землю. Он был послан МИД (кандидатура была согласована со Святейшим Синодом) "в качестве поклонника (паломника. - Л.М.) с исключительно негласным поручением собрать на месте достоверные о настоящем положении Православной Церкви сведения", "могущие впоследствии послужить благонадежным основанием при обсуждении мер, какие признано будет полезным принять для упрочения Православной Церкви на Востоке"/19/. Не будучи снабжен никакими письменными инструкциями, Порфирий получил подробные устные наставления, в которых особенно подчеркивалось, что при выполнении своего поручения он должен "исполнять в строгости все обязанности, сопряженные с характером поклонника, и отнюдь не обнаруживать, что послан от Правительства,... говорить не столько о России, сколько о Церкви единой Апостольской, дабы не подать повода думать, что под предлогом религиозного соучастия скрываются виды политические"/20/.
Интересно, что при учреждении РДМ в качестве постоянного представительства Русской Церкви при П