Объяснение в любви
«Б. А. Тураев был, вероятно, последним историком классического Востока, который мог обнять в своем широком синтезе историческое развитие всех стран древности и чувствовать себя авторитетом в оценке всех сторон их культуры»1.
«Действительно, если как филолог, в области египтологии и абиссиноведения Б. А. Тураев входил в число крупнейших специалистов этих дисциплин, то как историк древнего Востока он не знал себе равного ни у нас, ни за рубежом». Монументальные «истории» создаются и сейчас, но над ними работают целые научные институты, а подчас — международные коллективы ученых. «Этот факт нас тем более должен поразить, что «Историю древнего Востока» Б. А. Тураев создал один, или, говоря словами одной древнеегипетской сказки («Сказки о потерпевшем кораблекрушение» — О.Т.), «имея спутником только собственное сердце»2.
«Горячая любовь к родине, заставлявшая Б. А. Тураева относиться с такой заботливостью ко всякому достижению русской науки, делала ему близкой историю древнего Востока и историю Востока вообще. Он со всей четкостью сознавал, что «наше отечество находится с ним в еще более близких связях», чем Западная Европа. Он подчеркивает все значение византийской культуры, влияние которой «на нашу сблизило нас духовно с другими потомками великих древневосточных культур, ведь и сама Византия покоится не на одной Греции и даже не на одном эллинизме»3. Поэтому Тураев, как и М. И. Ростовцев или С. А. Жебелев, считал своим долгом обращать особое внимание на памятники юга России. Естественно, его прежде всего интересовали египетские находки, на которые он быстро реагировал публикациями: «Скарабеи с острова Березани», «Терракотовый светильник из Ольвии, изображающий Бесов», «Фигурка Имхотепа, найденная в Кубанской области», на французском языке «Египетские и египтизированные памятники, найденные на юге России» (Известия Археологической комиссии, вып. 40, СПб., 1911; вып. 45, СПб., 1912; вып. 49, СПб., 1913; Revue Archéologique, Paris, 1911, Sér. IV, t. XVIII).
К сожалению, Борис Александрович не написал ничего подобного «Предисловию к автонекрологу», предусмотрительно созданному его однокурсником и коллегой С. А. Жебелевым4 (кстати, В. К. Мальмберга, Н. П. Кондакова и Б. А. Тураева последний называет «люди моего круга и моих интересов, с которыми я поддерживал близкие связи»).
Путь в науку
Тернистость обычная
Борис Александрович Тураев родился 24 июля (5 августа) 1868 г. в семье дворянина, титулярного советника в г. Новогрудок Минской губернии (Гродненской обл.). Он учился в Виленской гимназии, успехами особенно не блистал, правда сначала, в первой четверти приготовительного класса, успел вкусить лавры первого ученика, а потом — второго (1877 г.).
Во 2 классе интерес мальчика к учебе упал настолько, что он стал двенадцатым и даже получил две двойки на экзаменах. Но по истории — всегда «5», также хорошо удавались ему география и Закон божий, а языки — древние и новые — только «3» и «4»5. Как все-таки здорово, что великие люди отнюдь не всегда прекрасно учились в школе!
По свидетельству Е. Г. Кагарова, Тураев заинтересовался древностью в гимназии под влиянием курса Священной истории. 6 В среде питерских египтологов бытовало другое предание, поведанное мне замечательным И. В. Виноградовым: маленького мальчика бабушка повела в Берлинский музей и там он увидел египетские памятники. Что ж, в превосходном вкусе мальчику не откажешь. Памятники долины Нила и магически влекущие иероглифы не раз пленяли юные сердца: одним из самых ярких их «пленников» стал дешифровавший древнеегипетское письмо Ж.-Ф. Шампольон, мальчиком увидевший коллекцию древностей Фуко, привезенную из египетского похода Наполеона. Берлинское собрание поразит кого угодно, но нельзя исключить, что первую искру интереса у маленького Тураева могла «зажечь» гораздо более скромная египетская коллекция Музея древностей при Вильневской Публичной библиотеке.
В 1891 г. Тураев закончил Историко-филологический факультет Санкт-Петербургского Университета. Сам Б. А. определяет себя так: «ученик О. Э. Лемма, затем Эрмана и других берлинских ученых, а также занимавшийся у Масперо»7. Обратим внимание на Учителей.
Оскар Эдуардович фон Лемм (1856–1918) родился в семье военного офицера и преподавателя в Петербурге. Закончив Александровский Лицей, в 1877 г. уехал в Германию, где учился в Лейпциге у проф. Эберса (известного широкой публике благодаря романам на древнеегипетскую тематику) и в Берлине у великого немецкого египтолога К. Р. Лепсиуса. В 1882 г. стал доктором философии, защитив в Лейпцигском университете диссертацию о ритуале Амона, но в дальнейшем, в связи с работой хранителя в Азиатском музее в Петербурге, занимался преимущественно коптскими текстами. В 1887 году Лемм впервые открыл на факультете восточных языков Петербургского университета курс египтологии (преподавал там по 1902 г.). Его перу принадлежат две первые учебные хрестоматии иероглифических текстов и многочисленные публикации коптских рукописей8.
Что, кроме конкретных знаний, Тураев мог унаследовать у Лемма? Интерес к религии древнего Египта и стремление максимально учесть научную литературу по любому вопросу? Вероятно. Общим было и то, что, пожалуй, филология как таковая, ее теоретические проблемы находились вне круга их главных интересов. Конечно, вовсе не обязательно видеть здесь прямое влияние учителя на ученика, возможно, эти качества были присущи им обоим. Оба были блестящими учеными с колоссальной эрудицией и именно их личные библиотеки стали основой одного из лучших в нашей стране собраний трудов по египтологии.
Кроме того, в известной степени они относятся к одной — немецкой — школе, правда к разным ее поколениям. Хотя, про Тураева язык не поворачивается так сказать, и уж если сболтнулось, то пусть остается так — с местоимением в одном предложении и именем Бориса Александровича в другом. Принадлежность к немецкой школе очень почетна — ведь она была лучшей тогда и остается одной из ведущих в мировой египтологии сейчас. Лемм там учился и защищался, а Тураев только стажировался в течение двух лет. Лемм много бывал за границей, активно переписывался с коллегами и только одну статью опубликовал на русском языке (правда, с Голенищевым и Тураевым он переписывался по-русски). Тураев, тоже выезжавший, но гораздо реже, прежде всего и намеренно писал на родном языке. Из составленного С. Д. Милибанд списка его трудов 155 — на русском и только 10 на европейских. Изданный в Лейпциге «Бог Тот», материалы к которому собирались за границей, был опубликован на русском языке, что не раз отмечалось друзьями и коллегами как потеря для мировой славы автора. Крупные египтологи, Г. Масперо и А. Гардинер, предлагали Б. А. Тураеву публиковать его работы, если он