Мирликийская церковь и гробница святителя Николая Чудотворца. А.Н. Муравьёв

Наконец после бурного десятидневного плавания из Бейрута, которое, однако, совершилось благополучно, достиг я опять Смирны, где держу теперь карантин на пароходе и с помощью Божией надеюсь быть через неделю в Царьграде, оттоле пошлю Вам это письмо. Но кроме радости возвращения я еще имел одно великое утешение: посетить дорогой Миры Ликийские, и это, можно сказать, чудным устройством самого святителя Николая, как признают все бывшие со мной на корабле, потому что Миры лежат вне пути пароходов и я уже совершенно потерял надежду туда достигнуть. Вам известно, что еще осенью, в октябре, много скорбел я, не доехав до Родоса, на нашем военном брике из Афин, потому что тогда, оставшись на острове, мог бы в промежутке двух пароходов съездить в Миры и опять возвратиться в Родос для дальнейшего пути в Сирию. Когда же в ноябре я посетил Родос, то условился там с нашим консулом, чтобы мне на обратном пути, выдержав на острове карантин, с ним вместе ехать в Миры на купеческом судне, а между тем он должен был собрать для меня все нужные о ней сведения и на всякий случай достать какой-либо кусок мрамора от гробницы великого чудотворца, но Святитель мимо всех наших человеческих расчетов, все устроил по-своему и, разумеется, к лучшему. По необычайным бурям нынешней зимы пароход запоздал на два дня в Бейруте, потом еще три дня на Кипре, потому что невозможно было не только пускаться в море, но даже и сообщаться с берегом.

Потеряв таким образом пять дней и имея еще в виду четырехдневный карантин в Родосе, я уже не предвидел возможности съездить на парусном судне оттуда в Миры, отстоящие на сто морских миль, до времени пришествия другого парохода из Бейрута в Смирну, потому что не довольно было при нынешних бурях пяти дней для столь трудного плавания, а оставаться еще на две недели в Родосе, до третьего парохода, я не мог. Итак, сделав все, что было в моих силах, для посещения гроба святителя, я предоставил прочее на его святую волю и только для успокоения своей совести спросил еще раз на Кипре капитана парохода (Жилиберта, ибо желаю сохранить имя сего доброго человека): «Есть ли возможность посетить Миры?» - «Вы знаете строгость наших правил, запрещающих малейшее отклонение от назначенного пути, - отвечал он, но если случится буря, которой, впрочем, нельзя предвидеть после нынешней, и мне необходимо будет зайти куда-либо в пристань, то я обещаю вам вместо островка Кастель Россо идти в соседнюю Какаву, подле которой лежат Миры. Впрочем, - прибавил он, почти шутя, но без кощунства, потому что сам весьма благочестив, что стоит свт. Николаю послать для вас попутную бурю против Миры, так как вы с доброй целью хотите поклониться его гробу!»

Прояснело, и до рассвета оставили мы негостеприимный берег Кипра, подле которого три дня било нас волнами; целый день плыли мы с ярким солнцем; к вечеру показались тучи, но капитан уверил меня, что на другой день мы непременно будем в Родосе, и сожалел, что не может удовлетворить моему благочестивому желанию; а я с грустным сердцем прочел канон святителю вместе с вечерними молитвами и сказал ему, как бы лицом к лицу, еще весьма далеко, хотя и против его Миры: «Святителю Отче Николае, ты знаешь, как я желал поклониться твоему гробу, дабы, если возможно, восстановить из развалин церковь нового Сиона, тобою там сооруженную; если приемлешь мое усердие, даруй мне и возможность посетить твою бывшую кафедру; если же нет, буди твоя святая воля!» Вскоре поднялся сильный противный ветер и волнение сделалось чрезвычайно сильно, полил дождь и молнии страшно освещали темную зимнюю ночь; около полуночи приутих ветер, но не переставал дождь, однако мы продолжали плавание не теряя направление к Родосу; но с рассветом усилилась опять буря, и до такой степени, что уже невозможно было идти далее. Я оставался в своей каюте, страдая от морской качки, и нарочно не выходил, чтобы не искушать доброй воли капитана услужить мне, потому что за это он мог бы впоследствии отвечать перед своим начальством. Вдруг он входит сам ко мне, и с веселым лицом говорит: «Знаете ли, куда мы идем? В пристань Какавы, потому что сегодня нечего и помышлять о Родосе, видно святой Николай услышал вашу молитву. Мы бы могли зайти в пристань Кастель Россо, но для вас я еду в Какаву, потому что это не сделает мне никакой разницы, а я знаю, что нельзя шутить священными обетами. Святитель Николай есть покровитель всех мореплавателей; пусть и от меня примет сию жертву». Вы можете представить себе мою радость. Сейчас же, в виду острова Кастель Россо, мы поворотили в залив Какавы, отстоящий на 18 миль, и сквозь ограду его утесов взошли в тихую обширную пристань.

Как изволите объяснить такое странное событие, если не особенным устройством Промысла Божия, ходатайством великого чудотворца? Но еще и другие были видимые знамения его покровительства. Мы не могли бы и помыслить взойти в сию неведомую и никем не посещаемую пристань, если бы, по счастью, наш греческий пилот, или кормчий, не посетил ее за 30 лет перед тем, когда еще в молодости заготовлял там дрова для Египта. Без него невозможно было бы плыть и в Миры, отстоявшие еще за 6 миль, потому что мы не могли иметь сообщения с берегом и искать себе провожатых. Правда, древняя крепость Генуэзская высилась пред нами посреди пристани, на скалах Какавы, и у ног ее было рассеяно несколько убогих хижин, но лодка рыбарей, выехавшая нам навстречу, едва лишь показала нам место для якоря и скрылась из виду. Кругом нас были одни утесы, и на них, равно как и на всем берегу, стояли пустынные гробницы древних эллинов, остроконечные, высеченные из одного или двух камней, наподобие наших могильных памятников. Между тем утихла ненастная погода и просияло летнее солнце, так что открылась возможность пуститься в лодке на двухчасовое плавание, сперва довольно безопасное иод прикрытием прибрежных утесов и островков Какавы, но далее даже невозможное, если бы не успокоилось море, потому что около трех миль надобно было плыть открытым морем до устья малой речки, на которой лежат Миры. Не без Промысла Божия представились мне и сия нечаянная тишина, и то обстоятельство, что, когда достигли устья реки, мы нашли на самом берегу вооруженного пастуха турецкого, который согласился нас вести до храма свт. Николая, подле которого было его жилище, потому что тут ограничивалось знание нашего кормчего, и мы едва ли могли бы отыскать стезю между развалин до церкви, отстоявшей на полтора часа хода от пустынного поморья.

Было уже за полдень, и признаюсь, когда услышал от пастуха, что еще около двух часов до Миры, я поколебался на минуту: идти ли далее. Рассчитывая, что мы не можем засветло воротиться на пароход, я боялся употребить во зло доверенность доброго капитана, который отпустил со мной своего кормчего, карантинного стража, дабы мы ни с кем не сообщались, одного из офицеров и шесть вооруженных матросов. Что подумает он, если мы не воротимся к вечеру? - рассуждал я сам в себе и, однако, с другой стороны, помыслил также, что совестно оставлять неоконченным столь благое начало и что тот же великий святитель увенчает его успехом. Так мы пустились в путь вслед за нашим диким вожатым по стезе, едва проложенной среди развалин вдоль левого берега речки и залитой дождями. Поляна Миры обратилась в обширное болото, но мы уже не смотрели на воду и все подвигались вперед к священной цели. Чудные развалины из громадных камней встречались нам на пути, потому что, начиная от устья и до самого храма, простирались древние Миры по обеим сторонам своей живописной реки; но нам некогда было останавливаться, чтобы любоваться ими; саму речку прошли мы вброд, и хо